егодня мы попытаемся сравнить шахский Иран 1979-го года и Узбекистан 2000-го. Уж очень много общего между этими двумя странами, чтобы пройти и не заметить.

Самая явная общая черта между режимами шаха Пехлеви и президента Узбекистана — все более растущая пропасть между властью и массами. “Страшно далеки они от народа”.., а народ волнуется.

Что на что похоже

Почему все-таки Узбекистан, а не упомянутый поэтом Туркменистан, или Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан? Туркменистан и Кыргызстан — это страны одного товара, то есть моноэкспортеры. Вся экономика Туркменистана — это газ. В Кыргызстане — золото. Таджикистан, как и в некоторой степени Кыргызстан, сопоставим с Афганистаном — горы, горные долины и ущелья и, следовательно, обособленные группы, кланы, или даже эндемичные этничности, которые помнят и Александра Великого, и Петра Великого. С Казахстаном сложнее, он больше, и экономика более диверсифицированная. Но в общих чертах также есть лишь несколько гигантов по нефти, меди, железной руде и редкое для такой территории население. В общем, экономическая монополия одного товара, что очень быстро и логично ведет к монополии власти, или, в лучшем случае, к олигархии, как в России. Вообще, Казахстан напоминает Россию по экономическим и географическим параметрам: большая территория и малая плотность населения. “Широка страна моя родная. Много в ней озер, полей и рек” и руды, и нефти, да вот людей мало, либо все меньше и меньше. Города, разбросанные по всей территории, сгруппированные около больших месторождений и исторически стоящие на транспортных узлах. Отсюда и горожан, занятых в промышленности, больше. В целом, Казахстан — это Россия в миниатюре. Как бы ни кривились от такого сравнения или комплимента националисты здесь и там.

Иран и Узбекистан весьма схожи по социально-экономической структуре общества. Расшифровать это можно так: в обеих странах существовал и существует экономически самостоятельный слой в обществе, достаточно независимый от государства. Это — мелкие собственники, торговцы, ремесленники со своими маленькими садами, мастерскими, лавками. Это семейный мелкий “бизнес”, существующий веками. Бизнес в кавычках, потому что это — не промышленное производство, а, скорее, кустарное, не огромные прибыли, а просто заработок на жизнь, не западный рынок, а восточный базар. Такой мелкий бизнес, но в то же время многочисленный — торговцы и дехкане –– опять, условно говоря, “средний класс” своего рода. Такого населения большинство, и оно традиционно и консервативно в своем образе жизни — еще бы, ведь такое положение вещей складывалось веками, если не тысячелетиями. И когда власть в таком обществе предпринимает шаги к модернизации, то это, естественно, большинством не только не приветствуется, но и отторгается. Вместо традиционных ценностей насаждаются чуждые. Меняется все: одежда, стиль поведения, привычки, досуг, отношения между полами и возрастами.

Шах Ирана делал не то, что шаги, а гигантские прыжки в сторону модернизации Ирана. “Он заставил мужчин и женщин купаться на одном пляже”, — неодобрительное высказывание одного иранца уже после 20 лет со времен изгнания шаха. Иран не принял вариант модернизации шаха. И шах был смещен.

Модернизация в Узбекистане пришла через колонизацию Российской империей. В начале модернизация поддерживалась штыками. Потом, уже при зрелом социализме, вся Центральная Азия, включая Узбекистан, получала огромные финансовые и интеллектуальные ресурсы по общесоюзной линии, а взамен выкачивались природные ресурсы. Власть была отдана местным кадрам, знающим специфику среды и верным, в то же время, центру.

Тегеран 1979-го

Наглядные иллюстрации интереснее и красноречивее отвлеченных теоретических построений. Продемонстрируем и мы наши рассуждения картинками с натуры.

Иран 1979-го. Шах у власти уже более 20 лет. В Иране построены огромные нефтеперерабатывающие заводы. Иран — союзник США и закупает их вооружение. Шах говорит об Иране, как о великой державе мирового масштаба. Модернизация идет полным ходом. Но, вместе с этим, толпы людей, тех мелких ремесленников и их потомков, то есть молодежи, оставшихся вне этого процесса, чужие на этом празднике жизни, те, кого Арнольд Тойнби1 назвал “внутренний пролетариат”. Рупором их желаний выступил аятолла Хомейни, высланный в Ирак, а потом, по просьбе шаха Ирана, еще дальше - в Париж. Хомейни, критикующий все западное, с огромным успехом использовал радио — изобретение Запада — для пропаганды своих идей и критики шаха. Люди слушали его и внимали ему. Во всех бедах обвинялись американские империалисты и шах — их шпион и ставленник. Огромные демонстрации протеста против шахского режима заполнили всю страну. Попытки рассеять демонстрации силами полиции и армии приводили только к новым столкновениям. Каждые 40 дней были поминовения по погибшим в предыдущих столкновениях, выливавшиеся в новые демонстрации, столкновения, и опять кровь. Все это становилось порочным кругом. Шах бежал. Его дворец взяли штурмом. Аятолла Хомейни вернулся в жаждущий его прибытия Иран.

Узбекистан 1991-го. События в Намангане-2

Сразу оговоримся, что Наманган, Андижан, Коканд географически составляют часть Ферганской долины, со стороны Кыргызстана это — Ош, то есть Ошская долина входит как составляющая в Ферганскую. Ферганская долина была основой Кокандского государства. Как регион, она наиболее обособлена горными хребтами и реками. Население здесь традиционно наиболее исламизировано. Поэтому с перестройкой, когда были разрешены добровольные объединения, а такие институты как партия, комсомол, профсоюз уже не были работоспособны, естественно, появились религиозно окрашенные объединения. Самое крупное было “Адолат” (“Справедливость”). Лидерами “Адолата” были два в последствии печально известных человека: Тахир Юлдашев и Джума Намангани. Первый из них — не окончивший университет студент, он утверждает, что является правнуком последнего кокандского хана. Второй — бывший советский десантник, воевавший в Афганистане, затем вернувшийся туда в лагеря талибов для переподготовки уже как исламист. Но тогда они были просто лидерами “Адолата”. Основным занятием “Адолата” было патрулирование улиц и контроль над порядком. В общем, “Адолат” уже демонстрировало элементы самоуправления и перенимало функции исполнительной власти. Но вкус к власти приходит по мере ее потребления. 8 – 9 декабря лидеры “Адолата” решили ввести в Намангане исламское правление. И захватили здание бывшего обкома.

В этот же 1991 год Каримов баллотировался в президенты. Единственность кандидата в президенты была проверена в Намангане. Каримов прибыл в Наманган, а там уже вовсю шел митинг “Адолата”. На трибуне 24-летний Тахир Юлдашев произносит речи, обличающие власть в Узбекистане. Поднимается Каримов, а Юлдашев зачитывает требования: объявить ислам государственной религией, ввести судопроизводство по шариату и остальные пункты, подразумевающие, что Узбекистан становится исламским государством. И как Каримов мог сказать “нет” возбужденной толпе? Правильно, никак. Он сказал: “да”. Но через три месяца в Наманган были высланы войска, которые окружили здание раньше обкома, а теперь “Адолата”. Обещали, что никого не тронут, если выдадут Тахира Юлдашева. Вышел человек и сказал, что он и есть тот самый Тахир. Его схватили, а он, естественно, Тахиром не оказался. Юлдашеву удалось бежать. Через 8 лет, в 1999 г., будут взрывы в Ташкенте и прорыв в Баткен. А в 2000 г. - в Сурхандарьинскую область и опять в ферганскую часть Кыргызстана.

Иран 1979-го в Узбекистане 2000-го стал тем, что называют mass movement regime - режим массовых движений. Это и есть первая наиболее общая черта. Отсутствие политических институтов и четкой стратификации внутри общества создают плоскую систему массы и лидера. Массы не разделены на группы давления по интересам, и нет институтов, через которые возможно отстаивать какие-либо интересы. Или же институты, такие как парламент, пресса, суд являются марионетками лидеров. В такой ситуации не может быть и речи о голосе народа. На его место приходят крики и вопли толпы. И именно к толпе апеллируют лидеры из контрэлиты, обрисовывая пропасть между официальными лидерами и толпой.

Ложное величие и державные претензии

Вторая общая черта у Узбекистана и Ирана — это поиск обоснования собственного величия в прошлом. Великие предки связываются с сегодняшним днем. Культ героев прошлого служит оправданием сегодняшней ситуации.

В 1971 году шах Ирана собирался торжественно отмечать 2500-летие становления Персидской империи. Журнал “Тайм” назвал это “одним из самых грандиозных пиршеств в истории”. Список приглашенных включал генерального секретаря ЦК КПСС, вице-президента США, десятки шейхов, королей, президентов, принцев и принцесс. Блюда доставлялись из Парижа на самолете. Все это действо стоило от $100 до $200 млн долларов. Разница в оценке показывает только громадность этого пира.

Во всей постсоветской Центральной Азии наблюдается мифологизация истории, появляются фантастические генеалогии с целью оправдания прав власть предержащих на эту власть в традиционном понимании. В Узбекистане идет апелляция к Тимуру, воевавшему в свое время от Ельца в России до Дели в Индии, от Анкары в Турции до запада современного Казахстана. “Последовательнее всего мифологизирована генеалогия президента Узбекистана, который, якобы, имеет отношение и к таджикам, и к узбекам и одновременно восходит к роду Тамерлана, то есть является тимуридом! В Музее Тимура изречения эмира Тимура дублируются извлечениями из выступлений Каримова (или наоборот?)”3 .

Призывая великих предков, пытаются оправдать сегодняшние претензии на величие и державность. Это было и у шаха, когда Иран претендовал на статус полицейского в регионе, и это заметно в Узбекистане, который многими и внутри, и вне страны рассматривается как единственный заслон исламскому фундаментализму.

От величия предков лишь небольшой шаг до мании величия у потомков. Вообще, в антропологии праздник рассматривается, как механизм консолидации общества и канализации общественного недовольства4 . Празднество должно объединять людей. Пир — это то, что после победы. Если победы нет, то ее выдумывают.

И в Иране, и в Узбекистане праздник не смог выполнить возлагавшуюся на него надежду объединения людей. Он стал не пиром после победы, а пиром во время чумы. Слишком большое количество людей оказывается вне праздника, и, как итог, — нет консолидации и канализации. Оторванность от праздника формирует раздражение, перерастающее в озлобленность.

Консолидация оппозиции, ислам и репрессии

Шах Ирана и сегодняшние лидеры Узбекистана не смогли предложить идеи, объединившей бы массы.

Идея модернизации не нашла отклика у иранцев, а, наоборот, вызвала отторжение. Модернизация означала вестернизацию. Поэтому неприятие модернизации вызвало неприятие Запада. Из общества, которое тысячелетиями функционировало как традиционное восточное, за несколько десятилетий сделать современное западное, оказалось, нельзя.

Неспособность элиты выдать идеологический продукт, а также оторванность большой группы от ритуалов праздника, порождает контрэлиту со своей собственной идеологией. Отверженные выдвигают своих пророков, возвещающих и обличающих. И в Иране, и в Узбекистане эту роль стал выполнять ислам, превратившийся из религии в политическую идеологию.

Обличение существующего порядка, его несоответствия нормам ислама — на этом была построена политика и аятоллы Хомейни и Тахира Юлдашева. Радикализация ислама обусловлена тем, что и в том и в другом случаях огромная часть населения не участвовала в процессе модернизации, — это те самые люди вне праздника жизни. При все растущем расслоении и невозможности обеспечить со стороны государства элементарных социальных нужд ислам с идеей равенства находит отклик. Мелкие лавочники и сельчане Ирана и те же группы в Узбекистане, оставшиеся за бортом модернизации, разоренные ею и хлынувшие в города — основа для быстрой исламизации в радикальных формах.

Неспособность консолидировать общество вокруг и в защиту режима приводит к консолидации против режима. И оппозиция консолидируется, против шаха были и прозападные и исламские политики. Прозападных, демократически ориентированных возмущала секретная полиция, коррупция. Исламисты к этому добавляли и неприятие всего западного. В оппозиции к режиму Каримова стоят исламисты, а вся прозападная оппозиция в лучшем случае либо в США, либо в Москве, в худшем — в тюрьме.

Наличие консолидированной и неподконтрольной оппозиции порождает репрессии. Если не умеют решать вопросы с помощью диалога, то пытаются их решать с помощью дубинки. В Иране за время правления шаха было замучено около 300 тысяч политзаключенных.

В Узбекистане уже сейчас существуют специальные лагеря для исламистов. Люди, как говорят сами узбеки, “боятся отпускать бороды” в страхе быть обвиненными, как исламисты. В Узбекистане при безработице у молодого человека из кишлака два выбора: либо в милицию, либо в исламисты. Система опять становится двухцветной, существующей только из одной пары “бинарных оппозиций”, что заведомо делает ее неустойчивой.

Пешки сверхдержав

Не находя популярности среди своих граждан и защищая свою власть с помощью тюрем и штыков, правители в нашей модели, то есть Иран и Узбекистан, склонны искать как военную, так и финансовую поддержку за рубежом, у сильных мира сего.

Шах претендовал на роль полицейского в регионе и постоянно был в контакте с США. Для времен “холодной войны” это было опорой США в регионе, богатом нефтью, где существовали и интересы СССР и антиизраильские настроения. После кризиса 50-х годов, когда были изгнаны британцы из нефтяной промышленности Ирана, на их место пришел консорциум американских компаний.

В общем, шаху были нужны США, а шах был нужен им. Поэтому неприятие шаха у иранцев вылилось в неприятие США. Америка объявлялась чем-то жутким и изначально враждебным.

Узбекистан, как и все центральноазиатские страны, в последнее время сближается с Россией весьма активно. Однако во время августовских боев с исламскими боевиками Узбекистан устами своего президента заявил о том, что сам способен себя защитить. И, слава Богу. Но более серьезные проверки обороноспособности Узбекистана с весенним открытием перевалов вряд ли заставят себя ждать. И более тесное сближение с Россией снова станет актуальным. Сегодняшние власти Узбекистана не настолько марионеточны, как аналогичные в Таджикистане, но, кто знает, по крайней мере, никто не решается загадывать.

Марионеточные правительства дают повод оппозиции раскручивать аргумент о компрадорской предательской буржуазии, которая вместе с иностранной и с ее помощью грабит народ и страну.

Не выученные уроки истории

История учит, что из ее уроков ничему не научаются.

Повторит ли Узбекистан сценарий иранской революции? Предпосылки весьма весомые:

1.Отсутствие институтов для волеизлияния народа. Отсюда глас народа становится криком неуправляемой толпы;
2.Существование непопулярного репрессивного режима, потонувшего в “пирах во время чумы”, и породившего консолидированную оппозицию под знаменами ислама;
3.Имущественная поляризация, основанная на неэффективной системе распределения доходов в стране, перерастает в политическую;
4.Апелляция режимов к великим державам, что вызывает недовольство масс.

Чтобы устранить эти предпосылки, требуется трезвость решений и политическая воля. У шаха ее не хватило.

Остается добавить, что США проиграли войну Вьетнаму, СССР — Афганистану. США провалились в Иране, а Россия? Узбекские исламисты прорываются в Узбекистан через Кыргызстан. Для него, всей Центральной Азии, России и лидеров всех этих стран наступает момент истины. Повторится ли история..? (Время ПО, 16 октября 2000 года)