бострение ситуации на юге Узбекистана и Киргизии с новой силой поставило вопрос о перспективах стабильности в регионе Центральной Азии в целом.

Пожалуй, еще никогда ранее, даже во время печально знаменитой гражданской войны в Таджикистане, Центрально-Азиатский регион не находился в таком тревожном положении. Самая большая проблема на сегодня в том, что никто пока ни в регионе, ни вокруг него не может дать приемлемого объяснения сложившейся ситуации в горном районе на границах Таджикистана, Узбекистана и Киргизии. А отсутствие приемлемого логического объяснения происходящему внушает серьезное беспокойство. Хуже всего, как известно, ожидание, а ожидание неизвестно чего, угрозы, масштабы которой мы не можем объективно оценить, напрягает еще больше.

Тревожное ожидание

Именно так можно охарактеризовать состояние общественного мнения в Казахстане в связи с начавшимися военными действиями в Узбекистане и Киргизии. Хотя внешне ничего не изменилось, но угроза военного конфликта географически стала так близка, что все разговоры на любом социальном уровне – от высшего чиновного аппарата до простых водителей – крутятся вокруг тем вторжения боевиков в Узбекистан, в Киргизию, наступления талибов в Северном Афганистане.

В прошлом номере “КонтиненТа” мы писали о том, что в августе может произойти решительное наступление талибов на позиции Ахмад Шах Масуда на севере Афганистана с тем, чтобы добиться окончательной победы до наступления конца этого года. Такая настойчивость движения “Талибан” объяснялась прежде всего ухудшением внешних и внутренних позиций талибов в связи с изменением геополитической обстановки в регионе Центральной Азии и вокруг него. Напомним вкратце. В течение 2000 года официально произошло возвращение России к активной роли в регионе Центральной Азии. Новая администрация Путина нашла свои особые аргументы для Ташкента, Астаны, Бишкека и Ашгабата, вследствие чего российское влияние в этих странах существенно возросло. Одновременно там же произошло резкое снижение влияния США, которые явно доминировали во всех странах Центрально-Азиатского региона, за исключением Таджикистана. Снижение влияния США можно очень четко наблюдать на примере Туркменистана. Все девяностые годы Ашгабат делал ставку на развитие трубопроводных проектов по транспортировке туркменского газа на внешние рынки, минуя Россию. Можно назвать проект строительства газопровода американской компании “Юнокал” через Афганистан, в обеспечении интересов которого тогда действовало движение “Талибан”. Можно вспомнить и Транскаспийский трубопровод через Каспийское море далее в Турцию. Однако развязка благих намерений наступила в начале 2000 года. В Ашгабат приехал глава российского Газпрома Рем Вяхирев и подписал соглашение о покупке 20 млрд. кубометров газа с перспективой увеличения до 50 млрд. Примерно в это же время туркменская сторона отказала в пролонгации договора о строительстве Транскаспийского трубопровода группе западных компаний. Туркменбаши предпочел российскую синицу в руках (закупки 20 млрд. кубов газа) американскому журавлю в небе (Транскаспийский проект стоимостью в 2,2 млрд. долларов США). Свои аргументы нашлись и для других государств Центральной Азии.

Известно, что внешние ориентиры в политике часто определяются внутренними обстоятельствами. Яркое подтверждение этому – Узбекистан. Проблема безопасности и сохранения целостности государства в обстановке серьезного внутриполитического кризиса стала главным аргументом для Ташкента при изменении его внешнеполитического курса. Еще в 1998 году президент Каримов чрезмерно активно выступал против единой системы безопасности Центральной Азии, в частности против Ташкентского договора о коллективной безопасности, критиковал Россию, ссорился с Таджикистаном (помните мятеж полковника Худайбердыева?), проводил совместные учения со странами НАТО. Напомним, что как-то при голосовании в ООН по вопросу об осуждении американских санкций против Кубы позицию США поддержали только Израиль и Узбекистан. И вдруг такая метаморфоза. Когда генеральный секретарь НАТО Робертсон в начале лета этого года приехал в Ташкент, президент Каримов демонстративно уехал в Душанбе на заседание Шанхайской пятерки. Заметим, что Узбекистан даже не является членом этой представительной организации. Кстати, почти наверняка на изменение позиций Ташкента оказали непосредственное влияние прошлогодние события в киргизском Баткене. И они же продемонстрировали, насколько эфемерно понятие стабильности в огромной пороховой бочке, называемой Центральной Азией.

В общем, так или иначе, но тяжелый, громоздкий и неповоротливый корабль с командой из пяти новых независимых государств Центральной Азии весь 2000 год медленно, но верно дрейфует к российскому берегу. Без сомнения, произошедшие изменения не могли не задеть официальный Вашингтон. Практически полностью была перечеркнута вся политика США в отношении региона Центральной Азии, проводившаяся в годы демократической администрации Клинтона. То, что американцы выстраивали долгие годы, было полностью разрушено за несколько месяцев 2000 года. Естественно, это не может радовать в преддверии выборов президента в ноябре 2000 года.

Особенно обидным для США должна была стать потеря прежних позиций в Узбекистане. Сегодня это, несомненно, ключевое государство во всей Центральной Азии. От развития ситуации здесь напрямую зависит судьба всех остальных государств региона. Узбекистан – это как бы самая важная карта в карточном домике. Если ее вытащить, то весь домик сразу развалится. А это никому не нужно.

Но именно ситуация в Узбекистане внушает самое серьезное беспокойство. Только там существует серьезная внутренняя оппозиция режиму Каримова, которая опирается на идеи радикального ислама и пользуется поддержкой довольно больших масс населения. Оппозицию Каримову подпитывают экономические трудности, глобальная перенаселенность, обусловленная демографическим взрывом, а также репрессии. Причем, в отличие от других стран региона, Каримов сохранил в неизменном виде бывшую советскую государственную машину управления экономикой. Это, конечно, помогает создавать имидж социально справедливого, разумного государства, где работают все предприятия (особенно это производит впечатление на казахстанских интеллигентов), но совершенно неэффективно с точки зрения политики внутренней безопасности. Отсутствие рынка не позволяет направить энергию активной части населения в “мирное русло”, поэтому эта часть населения слишком энергично участвует в политической деятельности, в том числе и под радикальными исламскими знаменами (других в Узбекистане просто нет). Поэтому ситуация в Узбекистане очень сильно напоминает поздний Советский Союз где-то конца 80-х, когда все показатели были в норме, но единственный аргумент государства в борьбе с растущим недовольством населения заключался в использовании полицейской и военной силы. Чем это закончилось, мы хорошо помним.

Официальный Ташкент также отдает себе отчет в сложившейся ситуации, но надеется использовать помощь России для обеспечения устойчивости политической системы своей страны.

Так получилось, что позиции России в регионе Центральной Азии только усиливаются в результате появления новых внешних угроз безопасности. США и здесь оказались в патовой ситуации. Вокруг региона постепенно формируется новый мощный блок, объединенный общими интересами, который имеет, мягко говоря, непростые отношения с США. Это Россия, Китай и в какой-то мере Иран. И если, например, угроза с юга станет слишком серьезной, то регион Центральной Азии будет окончательно потерян для любого другого внешнего влияния. Он как бы замкнется в своих границах. То есть ситуация в корне отличается от ситуации, скажем, 1998 года, когда движение “Талибан” имело шансы одержать окончательную победу в Афганистане и обеспечить завершение гражданской войны.

Поэтому для США во имя сохранения позиций в регионе крайне важно перевернуть страницу, связанную с угрозой движения “Талибан” государствам Центральной Азии. Это позволит сосредоточить усилия на экономическом развитии региона и через экономическое влияние попытаться вернуть влияние политическое. А возможно, Штаты захотят использовать политические аргументы, например, в смысле развития демократических процедур для смены политического руководства некоторых государств региона. В любом случае у России и США сейчас существуют точки соприкосновения для попытки решения афганской проблемы. Например, 1–2 августа в Вашингтоне прошла встреча российско-американской рабочей группы по Афганистану. Российскую делегацию возглавлял первый заместитель министра иностранных дел Трубников, американскую – старший заместитель госсекретаря по политическим вопросам Пикеринг. Самое любопытное, что по итогам встречи стороны осудили движение “Талибан” и высказали намерение содействовать созданию правительства на широкой основе. Крайне любопытно было и выступление 20 июля этого года в подкомитете сената США по делам Ближнего Востока и Южной Азии бывшего посла США и специального посланника при афганском сопротивлении Питера Томсена. Томсен самым серьезным образом рассуждал о ситуации, которая сложится в Афганистане после распада движения “Талибан”, “власть которого постоянно слабеет”.

Движение “Талибан” не могло не отдавать себе отчет в создавшейся крайне неблагоприятной ситуации. Кроме того, участились случаи неповиновения на подконтрольной талибам территории Афганистана. Необходимо было предпринять все возможные усилия, чтобы переломить ситуацию. В прошлом номере “КонтиненТа” мы подчеркивали, что возможности движения “Талибан” перейти в наступление напрямую зависят от готовности Пакистана оказать талибам соответствующую военную помощь, как это уже было в 1994 году, в октябре 1996 года и летом-осенью 1998 года. Хотя талибы и контролируют 90% территории Афганистана, это совсем не эквивалентно контролю над 90% военных ресурсов этой страны. Так как в Афганистане практически полностью разрушены государственные институты, то весь военный потенциал рассредоточен по множеству мелких владений отдельных полевых командиров и вождей пуштунских племен. Еще перед началом гражданской войны в Афганистане в 1978 году племенные ополчения только группы пуштунских племен в полосе Джелалабад – Газни – Кандагар могли выставить 350–400 тыс. бойцов. После 20 лет войны военные ресурсы Афганистана весьма высоки. В то же время постоянно возникает проблема комплектования армии талибов за счет пакистанских граждан.

Судя по всему, определенные силы в Пакистане приняли решение оказать талибам поддержку в их наступлении. Иначе трудно объяснить такие серьезные успехи талибов в июле-августе после двух лет вялотекущей позиционной войны. С начала августа талибы захватили город Ишкамиш, 14 августа поступили сообщения об окружении столицы Северного альянса города Талукан. Сейчас речь идет о том, что Ахмад Шах Масуд может быть отрезан от границы с Таджикистаном, а следовательно, от каналов доставки боеприпасов и продовольствия. В этом случае Масуд должен будет оставить свои позиции под Баграмом и отойти в Панджшерскую долину. Здесь даже в условиях блокады Масуд может продержаться довольно долго. Запасы лазурита дадут ему возможность финансировать закупки боеприпасов, а уникальная особенность Панджшерской долины позволит выйти одновременно на перевал Саланг и в направлении пакистанской границы. Можно представить, что Масуд не будет оставлен совсем без поддержки в условиях, когда он единственный контролирует территорию, находящуюся вне сферы влияния движения “Талибан”, что предоставляет возможность и дает повод для проведения межафганского диалога.

Скорее всего именно сама такая возможность и опасность окончательного ухода движения “Талибан” с афганской политической сцены под давлением внешних и внутренних обстоятельств заставили определенные силы в Пакистане предпринять попытку сорвать планируемые договоренности. Такая операция могла происходить под патронажем армии или межведомственной разведки ИСИ. Пакистану крайне невыгодна наметившаяся тенденция к сближению позиций США, России по вопросу ухода движения “Талибан”. В этом случае Исламабад теряет больше всех. Любые изменения в Афганистане, кроме сохранения движения “Талибан”, приведут к ослаблению влияния Пакистана в этой стране. Еще никогда в истории пакистанско-афганских отношений Исламабад не находился в таком комфортном состоянии, полностью контролируя центральное афганское правительство. Уход талибов наверняка возродит главную болезненную проблему для Пакистана – вопрос о линии Дюранда, границы между двумя государствами, которая разрезала районы проживания пуштунских племен. Поэтому не случайно Исламабад так активизировал в этом году переговоры по вопросу урегулирования афганско-пакистанских отношений с движением “Талибан”. Так, 20 мая этого года во время пресс-конференции по итогам визита министра иностранных дел движения “Талибан” Муллы Абдул Раззака министр иностранных дел Мойнуддин Хайдер заявил, что Пакистан хотел бы “восстановить святость линии Дюранда”. Здесь же было заявлено о стремлении к демаркации границы в районе Камаруддин Кариз, расположенном между провинциями Белуджистан в Пакистане и Пактика в Афганистане. 10 июня переговоры были продолжены. Такая активность в пограничных переговорах не может быть случайной. Так же как и разговоры о “святости” линии Дюранда. Исламабад явно хочет решить все спорные вопросы до возможных потрясений в Афганистане.

В то же время Пакистан не получит никакой компенсации за свои усилия в Афганистане начиная с 1994 года. Резкое усиление позиций России в Центральной Азии и внутриполитические трудности в новых независимых государствах региона приведут к повышению степени их изоляции от Афганистана, а это поставит под вопрос главную мечту Исламабада – открытие транспортных коридоров в Центральную Азию.

С этой точки зрения, на первый взгляд, нападение боевиков Исламского движения Узбекистана (ИДУ) на узбекскую Сурхандарьинскую область выглядит как продолжение общего наступления талибов на севере Афганистана, тем более что они синхронны. Отсюда происходят обывательские страхи по поводу угрозы тотального наступления талибов и боевиков ИДУ на территорию Центральной Азии, например в Ферганскую долину, с целью поднять там восстание. Однако у этих двух событий при всей внешней схожести существует разная логика развития. С талибами все, в принципе, ясно. Появление же боевиков ИДУ в Узбекистане и Киргизии призвано проверить на прочность режимы в Ташкенте и Бишкеке, возможно, продемонстрировать их слабость перед лицом внешней агрессии небольших групп боевиков. Для этой цели выбраны труднодоступные горные районы. Расчет сделан на широкую общественную огласку. При этом наблюдается определенная демонизация боевиков Юлдашева и Намангани. В любом случае их зависимость от внешнего покровителя должна быть максимально высокой. При этом Намангани совсем не похож на турецкого Энвер-пашу, который пришел в 20-х годах в Среднюю Азию с целью начать большую стратегическую войну против Советов. Скорее он напоминает “полевых командиров” так называемых “басмачей” Мадамин-бека, Иргаша, которые боролись за свои локальные интересы. Просто локальные интересы Намангани используются во имя стратегических целей. Кто именно стоит за ИДУ, пока сегодня не ясно. Хотя, следуя древней римской пословице, ищи тех, кому это выгодно. Значит, надо найти тех, кто сегодня заинтересован в демонстрации слабости центральноазиатских режимов.

Но главный вывод из событий на юге Киргизии и Узбекистана заключается в том, что основная угроза безопасности стран региона находится внутри этих стран. Внешняя агрессия всегда только подчеркивает внутреннюю слабость. (Континент, aвгуст 2000 г., Султан Акимбеков)